Оригинал письма на английском языке опубликован The Rage.
Привет, читатель.
Прошло уже много месяцев с тех пор, как я в последний раз вам писал. Отчасти это связано с тем, что почти весь июнь и часть июля я провёл в пути из лагеря Моргантаун в тюрьму в округе Мак-Кин — это примерно четыре часа езды. Большую часть этого времени у меня не было ни ручки, ни бумаги, ни марок, ни доступа к примитивной системе электронной почты, которой я пользуюсь для отправки этих писем.
Другая причина, по которой я так долго не писал, заключается в том, что, добравшись сюда, я был настолько потрясён всем произошедшим, что мне потребовалось время, чтобы прийти в себя и пережить травму, которую за этот месяц мне нанесла перевозка, организованная BOP — Федеральным бюро тюрем.
Через шесть дней после прибытия в Мак-Кин я наконец взялся за ручку и записал всё, через что мне пришлось пройти. Но в результате получилось скорее не письмо, а излияние пережитой травмы — попытка осмыслить худшие 30 дней в моей жизни. Я решил немного выдохнуть и дать себе время, прежде чем отправлять это письмо. Постепенно я привыкаю к жизни здесь, и со временем расскажу вам обо всём, что здесь происходит, но в этом письме я хочу вернуться к началу июня.
Я хочу подробно рассказать обо всём процессе перевозки и объяснить, как то, что должно было стать короткой четырёхчасовой поездкой, превратилось в 30 дней, два трансконтинентальных перелёта, три многочасовые поездки на автобусе, одного сокамерника, отбывающего срок за убийство, и другого сокамерника, который никак не мог перестать срать (убийца мне нравился больше). Скорее всего, из-за объёма письмо будет опубликовано в двух частях. Спасибо, что продолжаете читать мои письма и поддерживать меня.
Свободу разработчикам, осуждённым за создание инструментов приватности! Подпишите петицию прямо сейчас! #PardonSamourai
Если у вас есть время прочитать эту статью, значит, у вас есть время подписать петицию за освобождение разработчиков Samourai Wallet — Кеонна Родригеса и Уильяма Хилла. Каждая подпись имеет значение.
Всё, что вам нужно, для подписания петиции — минута времени и рабочий email. Можно не указывать ваши настоящие персональные данные — это не противоречит правилам change.org. Обратите внимание, что пожертвования на change.org предназначены только для этого ресурса, а не для разработчиков Samourai Wallet.
Пожертвовать разработчикам и их семьям в биткоинах можно по ссылке. Адреса для пожертвований в альткоинах доступны здесь.
Узнайте больше о деле Samourai Wallet — #FreeSamourai.
Ресурсы в поддержку Билла и Кеонна:
5 июня мне сообщили, что меня переведут из Моргантауна для участия в программе BOP, по лечнию наркотической и алкогольной зависимостей. Успешное прохождение программы (которая длится около 9–10 месяцев) позволяет сократить срок заключения на год, поэтому неудобства, связанные с переводом ради участия в ней, того стоят.
Из соображений безопасности вам не сообщают, когда именно вас переведут и куда именно вы направляетесь. При переводе под надзором BOP вас почти всегда сажают на самолёт, которым управляют сотрудники Службы маршалов США, и доставляют в транзитный центр BOP в Оклахома-Сити. Через несколько дней в Оклахоме вас снова сажают на самолёт и доставляют к месту назначения. Из разговоров с другими заключёнными я понял, что следует рассчитывать на 1–2 недели в пути.
Я также слышал, что транзит одного заключённого через Оклахому обходится примерно в 10 000 долларов. Поскольку я сижу в учреждении минимального уровня безопасности, до суда я провёл почти два года на свободе, добровольно явился для отбытия наказания и с момента заключения у меня не было ни одного дисциплинарного нарушения, я решил, что могу претендовать на так называемый самостоятельный переезд — в этом случае я сам за свой счёт добирался бы до нового учреждения.
5 июня я подал официальный запрос на самостоятельный переезд. 8 июня мне отказали без объяснения причин: я должен был пройти через транзитный центр, и обойти это было нельзя.
10 июня в 6 утра меня вызвали в отдел приёма и отправки заключённых. В тот момент я ещё не знал, что меня ждёт месяц, похожий на дурной сон: две разные тюрьмы временного содержания, камеры с убийцами, 23 часа в сутки взаперти за железными решётками и многое другое.
Процедура отправки практически такая же, как и при моём прибытии. Меня раздели, обыскали и выдали комплект плохо сидящей одежды (брюки цвета хаки на резинке, коричневую хлопковую рубашку, заношенные до дыр боксеры, разные носки и пару синих парусиновых туфель без шнурков).
Меня поместили в камеру временного содержания, пока остальные заключённые, которых переводили, проходили ту же процедуру. В тот день из Моргантауна отправляли шестерых заключённых. Нас вызывали по одному, чтобы охранник закрепил на лодыжках кандалы, а на запястьях — наручники.
После того как на нас надели наручники и кандалы, надзиратель обернул цепь вокруг нашей талии и прикрепил к ней наручники. В результате поднять руки выше уровня талии было практически невозможно, а ходить можно было только болезненными короткими шаркающими шагами. Нам выдали коричневые бумажные пакеты с “завтраком” (хлеб, арахисовое масло, варёная колбаса) и проводили к автобусу.
Автобус представлял собой нечто среднее между жёлтым школьным автобусом и междугородним (вроде Greyhound или National Express) и уже был заполнен заключёнными из других тюрем в этом районе. В автобусе были люди из тюрем всех уровней безопасности. Кто-то отбывал 20 лет и приехал из тюрьмы строгого режима, кто-то, как я, получил небольшой срок и направлялся в лагерь.
В автобусе в целом царила дружелюбная атмосфера. Большинство заключённых из строгого режима интересовались, что представляет собой лагерь и сколько там стоит различная контрабанда — например, вейпы и телефоны. В передней части автобуса, за металлической решёткой, находились водитель и трое охранников. На всех были противоножевые жилеты, а вооружены они были пистолетами и винтовками.
Когда мы выехали из Моргантауна, я был рад посмотреть на проплывающий за окном пейзаж. Впервые за шесть месяцев я видел на внешний мир. Я жадно разглядывал всё вокруг. Трейлерный парк, обшарпанную заправку, секс-шоп — всё это завораживало. Примерно через час пути автобус неожиданно свернул с шоссе и остановился на обочине узкой дороги. Через 20 минут стоянки один из охранников вернулся к автобусу с пакетом булочек из Tudor’s Biscuit World — настоящего символа Западной Вирджинии.
Мы стояли на обочине, пока надзиратели по очереди ходили покупать себе завтрак — на это ушло больше часа. Я решил, что завтрак тоже был бы кстати, но мой хлеб выпал из пакета на пол. С завтраком пришлось повременить. Едва мы снова выехали на дорогу, как опять остановились. На этот раз охранники по очереди заходили на заправку, чтобы купить сигареты и энергетики.
Металл кандалов уже начал впиваться мне в лодыжки, запястья сводило, а барабанные перепонки, казалось, вот-вот лопнут. Больше всего в тюремном автобусе запоминается невероятный грохот и гам. Каждый ухаб сопровождается симфонией грохочущего металла. Заключённые в передней части орут на весь автобус, чтобы докричаться до своих приятелей, сидящих в самом конце. Этот шум не утихал на протяжении всей поездки.
Примерно через пять часов мы прибыли в аэропорт Гринбрайер-Вэлли. В стороне от взлётно-посадочной полосы стояло ещё несколько тюремных автобусов. В течение следующего часа охранники по очереди заходили в них и выкрикивали имена. Заключённых пересаживали из автобуса в автобус, будто играли в “музыкальные стулья”, и на мгновение я даже взмолился, чтобы меня перевели в другой автобус и отвезли прямо в лагерь, избавив от бесплатного перелёта в Оклахому.
В конце концов игра в “музыкальные стулья” закончилась, нам приказали выйти и направили к сотрудникам Службы маршалов США, ожидавшим у белого самолёта, украшенным лишь небольшим американским флагом на хвосте.
Маршал обыскал меня, заглянул в рот и обувь и велел встать в очередь у передней части самолёта под кабиной пилотов. На взлётной полосе нас разместили очень плотно: десять рядов заключённых, в каждом не менее десяти человек. Мы наблюдали, как заключённые выходят из самолёта и садятся в автобусы, из которых мы только что вышли.
Вся эта операция, должно быть, настоящий логистический кошмар для сотрудников BOP, и я был удивлён тому, насколько слаженно всё проходило. Процесс шёл далеко не быстро, но могло быть гораздо хуже. Наконец мне приказали подняться по трапу в самолёт. Я чувствовал себя Джо Байденом на трапе за секунду до падения.
Как же неловко было бы грохнуться на глазах у всех этих заключённых. Но я сумел подняться. На борту самолёта роль бортпроводников тоже выполняли маршалы. По поведению было практически невозможно отличить маршала США, пытающегося усадить толпу заключённых, от стюардесс Delta, пытающихся усадить толпу толстых мужиков в спортивных костюмах. По их указанию мы заполняли ряды, начиная с задней части самолёта.
Меня посадили у окна. Сидевший рядом со мной парень щеголял впечатляющей татуировкой, покрывавшей всё лицо, и сообщил, что отсидел уже 15 лет, а из тюрьмы строгого режима его вышвырнули за драку. Я рассказал ему, что направляюсь в лагерь и отсидел всего шесть месяцев. После этого ему больше нечего было мне сказать.
Самолёт явно отжил своё — казалось, его выпустили ещё во времена холодной войны. Все наклейки о запрете курения и том, где найти спасательный жилет в случае чрезвычайной ситуации, были на немецком и русском. Правда, нигде не объяснялось, как именно надеть этот жилет, будучи скованным наручниками и кандалами. Откуда, чёрт возьми, они вообще взяли этот самолёт?
Самолёт был заполнен заключёнными примерно на две трети. Передняя треть салона была полностью занята сотрудниками Службы маршалов США — не меньше тридцати человек. После этого самолёт взлетел, и мы отправились в Оклахома-Сити. Примерно через час маршал, изо всех сил изображавший угрюмую стюардессу, швырнул нам пакеты с обедом. Это был второй — но далеко не последний — сухой паёк, в котором было четыре ломтика хлеба, пакетик арахисового масла, два ломтика индейки и небольшая пачка печенья (“Cream 4 Fun” — стандартное печенье BOP, и даже в моём плачевном положении это дурацкое название заставило меня усмехнуться).
К этому моменту я уже был по горло сыт жирным арахисовым маслом и с удовольствием отдал его соседу с татуировкой на лице. Я попытался приготовить себе бутерброд с индейкой — задача оказалась непростой из-за наручников и ограниченной подвижности. Хлеб и индейка были ледяными. Смахнув верхний слой льда с ломтиков мяса и положив их между двумя уже размокшими, но всё ещё ледяными ломтиками хлеба, я откусил и решил, что бутерброд с индейкой-мороженым мне не очень нравится. На обед пришлось довольствоваться “Cream 4 Fun”.
Я был рад, когда нам раздали маленькие бутылки воды. Но радость была недолгой — пытаясь извернуться и открутить крышку, я вылил большую часть воды себе на грудь. Вскоре после обеда маршал прошёл по рядам и спросил, кому нужно в туалет. Большинству было нужно, поэтому остаток полёта состоял из постоянной толкотни и шарканья по пути в туалет и обратно. Я отказался, предпочтя потерпеть. Сидевший через проход мужчина сообщил всему самолёту, что ему нужно посрать, чем вызвал оживлённое обсуждение.
Когда мы приближались к Оклахома-Сити, пилот вышел на связь и сообщил всем, что в Оклахома-Сити прекрасный солнечный день и приятные 30°C. Он не упомянул, что за всё время пребывания в тюрьме Оклахома-Сити никто из нас этого солнца не увидит.
Мы приземлились в аэропорту Оклахома-Сити и, миновав здание основного терминала, направились к шестиэтажному коричневому бетонному зданию. Спустя, казалось, целую вечность нас начали выводить из самолёта по рядам — через телетрап прямо в тюремное отделение аэропорта.
Мы прошли гуськом через целую цепочку маршалов, которые, к счастью, сняли с нас наручники и кандалы, снова проверили рот и обувь и направили нас в тёмную бетонную камеру временного содержания, где нас набили, как сельдей в бочку. В углу помещения находился единственный санузел из нержавейки, совмещавший туалет, раковину и питьевой фонтанчик.
Почти сразу несколько заключённых каким-то образом раздобыли зажигалку и начали вовсю накуриваться K2, который в тюрьмах называют “дьюс”. Небольшой кусок бумаги пропитывают какой-то дрянью, вроде средства от тараканов или крысиного яда. Если это поджечь и вдохнуть пары, человек буквально застывает на месте, наклоняется вперёд и на несколько минут перестаёт замечать происходящее вокруг. Больше всего меня интересовало, где они прятали всё это, раз сумели пронести через как минимум три тщательных обыска.
Всё, о чём я мог думать, — это как выбраться из этой тесной бетонной коробки в жилой блок, где содержались другие заключённые из лагерей минимального уровня безопасности. Меня предупреждали, что до распределения по жилым блокам заключённых разных категорий будут содержать вместе. Мне оставалось только дождаться и пережить процедуру приёма.
Для официального транзитного центра BOP, через который каждую неделю проходят тысячи заключённых, сотрудники тюрьмы в Оклахома-Сити демонстрировали поразительную некомпетентность. От каждого из них было меньше пользы, чем от пустого места. На лицах у всех читалось недоумение: как же так вышло, что им приходится иметь дело с целым самолётом заключённых, словно обычно они работали бухгалтерами или перекладывали бумажки.
Складывалось впечатление, будто для всех это был первый рабочий день. Нас на четыре часа запихнули в маленькую бетонную камеру буквально вплотную друг к другу, а они, похоже, в это время проводили совещание в попытке понять, что же им с нами делать. Очень толстый надзиратель, чей защитный жилет, казалось, трещал по швам в попытках защищать столь упитанного человека, открыл дверь и крикнул, чтобы выходили по пятеро.
Моментально больше сотни мужиков, отчаянно желавших выбраться из этой адской камеры, ринулись к двери. Никуда не спешили только обдолбавшиеся “дьюсом” — они понятия не имели, где находятся, а если и понимали, то их конечности явно не желали подчиняться каким-либо командам, — и я, которому совершенно не хотелось толкаться с убийцами и насильниками.
Я терпеливо ждал в глубине камеры и коротал время, украдкой поглядывая на заключённых и пытаясь угадать, кто из них “чомо” (растлители детей). Возможно, вам захочется пожурить меня и напомнить о том, что нельзя судить о книге по обложке, но у этих книг обложки практически кричат: “Эй, смотри! Я чомо!” У них свой, совершенно определённый, вид.
Через 45 минут группы зеков одна за другой покинули камеру, и она опустела. Обдолбавшиеся “дьюсом” снова пришли в себя — ужасное пробуждение, если учесть, из какого захватывающего побега от реальности им пришлось вернуться. Затем мы, шаркая, влились в общий поток заключённых.
Нам приказали раздеться, поднять руки, раздвинуть ягодицы и покашлять под пристальным наблюдением охранника, который наверняка материт того, кто нанял его на эту работу, потому что на собеседовании ему не сказали, что придётся целыми днями разглядывать чужие гениталии.
После того как второй за день обыск с раздеванием завершился, вам бросают комплект влажной одежды с какими-то странными пятнами и торопят дальше по этому конвейеру. Теперь вас ждёт длинная очередь на досмотр с помощью сканера, как в аэропортах, который предназначен для обнаружения взрывчатки и оружия.
Оператор, работающий за этим аппаратом, сидит за свинцовой ширмой, защищающей его от радиации, которой фонит эта жужжащая машина. Предупреждающая наклейка любезно сообщает, что ради вашей безопасности нужно держаться за синей линией, но, как выясняется, это предупреждение предназначено не для вас. Вам, наоборот, велят прижаться к сканеру как можно плотнее, чтобы вы заодно получили дозу радиации от шестерых человек, стоявших перед вами.
После того как вы получили достаточно радиации, вы идёте дальше, где медработник с угрожающим видом спрашивает, есть ли у вас какие-нибудь проблемы со здоровьем, словно специально провоцируя ответить что угодно, кроме “нет”.
Вокруг царит вихрь бумаг: их штампуют, сортируют, копируют и подшивают. И прежде чем вы успеваете что-либо понять, конвейер заканчивается. Вы с облегчением вздыхаете, уверенные, что сейчас какой-нибудь приветливый сотрудник проверит ваши документы, заметит, что вы “турист” из лагеря с минимальной категорией безопасности, и быстро отправит вас куда следует. Но вместо этого ещё один болезненно тучный сотрудник указывает на какую-то комнату и издаёт некий гортанный звук. На языке приматов вы не разговариваете, но догадываетесь, что он хочет, чтобы вы подождали в этой комнате.
Вы быстро понимаете, что эта комната — точная копия первой камеры временного содержания, и тихо начинаете задаваться вопросом: может, Данте всё-таки ошибся и все круги ада на самом деле находятся в транзитной тюрьме в аэропорту Оклахома-Сити.
Во второй камере временного содержания проходит ещё пара часов, ощущающихся как несколько лет, и только обдолбавшиеся “дьюсом” зеки продолжают отлично проводить время. Торговцы “дьюсом” успешно пережили ещё один личный обыск с раздеванием и сканирование тела. Наконец охранник, чей пол невозможно определить, отпирает дверь, выкрикивает от пяти до десяти фамилий, и вас сопровождают в блок, где вы будете находиться.
Надзиратель отвёл нас к лифту. В лифт набилось десять человек, и я получил возможность получше рассмотреть своих попутчиков. У семерых из них татуировки покрывают всё лицо и переходят на бритые головы: бараньи рога, кельтские узоры, молот Тора — что-то в этом духе.
Теперь я уже совершенно точно понимаю, что отдельный блок для “туристов” — это фантазия. Я попадаю в общую массу заключённых вместе с убийцами, насильниками, похитителями людей, членами банд и профессиональными преступниками — многие из которых провели за решёткой больше времени, чем на свободе. Я глубоко вдыхаю. Сейчас не время для тревоги или страха. Если акулы почуют страх, они нападут.
Охранник подвёл нас к тяжёлой металлической двери, отделяющей наш блок от коридора. Он повернул ключ, но дверь не открылась. Попробовал другой ключ — результат тот же. Один из обладателей татуировок на лице насмешливо бросил ему: “Ты сегодня первый день на работе или типа того?” Поняв, что возится уже слишком долго, охранник начал неуклюже перебирать ключи и уронил их на пол. Сцена сама по себе довольно смешная, и теперь ещё несколько заключённых начинают поддразнивать неуклюжего надзирателя.
Наконец дверь открывается изнутри. Похоже, охранник, отвечающий за этот блок, сжалился над ним. Парни, наблюдавшие за всем по видеокамерам, наверняка ржали до упаду. В комнате отдыха над ним ещё долго будут подшучивать.
Я нахожусь в блоке 4D. У большого помещения довольно странная, почти треугольная форма — словно архитектор начал рисовать треугольник, но на полпути передумал. Стены выкрашены в серый и розовый цвет, в какой обычно красят школы.
По трём стенам тянутся камеры с большими металлическими дверями. По обеим сторонам помещения находятся две широкие лестницы, ведущие на внутренний балкон, вдоль стен которого тоже расположены камеры. Если я правильно помню, на каждом этаже по 30 двухместных камер, то есть всего в каждом блоке содержится 120 человек. Стоит только переступить порог, отделяющий коридор от блока, как в глаза бросается огромное количество обдолбанных наркоманов, согнувшихся пополам и словно застывших на месте.
Едва вы успеваете войти, как несколько типов с татуировками на лицах уже лезут к вам с предложением купить наркотики. Эти ребята, похоже, держат полноценную “аптеку”. Предлагают “дьюс”, “айс”, метамфетамин, “снислфиз” и “джанглраш”.
Ладно, последние два я придумал, но мне действительно предлагали какие-то вещи, о которых я никогда раньше не слышал. Я отказываюсь, и они быстро переключаются на более сговорчивого зека. Надзиратель, отвечающий за блок, вышел из своего кабинета, перешагнул через замершего в ступоре наркомана и сообщил, что он здесь новенький, и попросил немного подождать, пока он разберётся, куда кого разместить.
Я жду, пока охранник, с каждой минутой всё больше теряющий самообладание, распределяет по камерам стоящих передо мной зеков, выдаёт каждому рулон туалетной бумаги и тонкий матрас, после чего отправляет их осваиваться в этом хаосе. Когда очередь доходит до меня, надзиратель сообщает, что туалетная бумага у него закончилась, и просит подождать минутку, пока он найдёт для меня рулон. Он называет мне номер моей камеры и торопливо возвращается в свой кабинет. Я иду за ним и напоминаю, что мне нужен матрас, на что он заявляет, что матрасы у него тоже закончились, и снова просит подождать минутку, пока он его ищет.
С этого момента он стал для меня “Офицером Минуткой”. Я перешагиваю через троих обдолбавшихся наркоманов, растянувшихся на лестнице, и направляюсь к назначенной мне камере.
Камера маленькая: двухъярусная кровать, туалет, раковина, стол и люминесцентная лампа — вот и всё. В камере уже сидит здоровый индеец. Если бы вы попросили кого-нибудь нарисовать самый расистский карикатурный образ американского индейца, он нарисовал бы именно этого парня.
Он посмотрел на меня и низким, монотонным голосом сказал: “Я Тень”. Странные татуировки на лице придавали ему вид шамана племени. Я ответил: “Ещё бы”, — и быстро представился, чтобы он не принял мою шуточку за оскорбление и не наслал на меня какое-нибудь проклятие.
Тень мне сразу понравился. Я узнал, что его везут в федеральную тюрьму строгого режима, где ему предстоит отбыть 20 лет за убийство. Я ещё не успел объяснить, что меня везут в лагерь за фиктивное преступление — за отсутствие лицензии, которая мне вообще не была нужна, — как в дверях камеры появился Офицер Минутка, держа в руках половину поролонового матраса.
Я был уже на пределе. Посмотрел на него, на матрас у него в руках, снова на него и с недоверием спросил: “И что, блин, мне с этим делать?” “Это всё, что у нас есть”, — слегка раздражённо ответил он. “Он же наполовину обрезан! Как, чёрт возьми, я должен на этом спать? У меня зад и ноги будут лежать на голом металле!” — возмутился я. “Добро пожаловать в тюрьму”, — сухо ответил он.
К этому моменту я уже был по-настоящему взбешён. К тому же за моей спиной стоял Тень — убийца-колдун, — поэтому я решил не отступать: “Я понимаю, что это тюрьма. Я прекрасно это понимаю! Но вы всё равно обязаны обеспечить нам элементарные условия, включая постельные принадлежности. Это вам не Гуантанамо!”
Я продолжил давить на него. Он лишь пожал плечами, бросил матрас на пол и ушёл. “Да пошёл он”, — сказал Тень. Я был с ним полностью согласен.
Через несколько минут Офицер Минутка прошёл мимо и запер дверь камеры. На ночь нас запирают. Впервые в жизни я по-настоящему оказался заперт в камере. Я был слегка удивлён, что здесь нет центрального замка. Надзирателю приходится обойти все 60 камер и запереть каждую вручную. Через некоторое время после того, как нас заперли, пришёл другой охранник, чтобы провести вечернюю перекличку в 22:00.
Проверка закончилась, я забрался на свой огрызок матраса и ждал, когда выключат лампы дневного света. В 23:00 я спросил Тень, во сколько здесь обычно выключают свет. “Не выключают”, — ответил он.
Я вздохнул, накрылся выданной мне простынёй — от неё слегка пахло машинным маслом и опилками, — и молча заплакал. Мне говорили, что этап — это тяжело, а Оклахома — сущий ад. Они нисколько не преувеличивали.
Я лежу, задом на голом металле, под резким светом, пробивающимся сквозь истёртую простыню, и спрашиваю себя, стоило ли всё это того, чтобы выйти на год раньше. Я пожалел, что вообще уехал из Моргантауна, и отчаянно хотел позвонить своей жене Лорен.
История этапа продолжится во второй части. Спасибо, что прочитали.