Оригинал письма на английском языке опубликован The Rage.
Несмотря на резкий свет люминесцентной лампы и выданную мне половину матраса, в первую ночь в камере в Оклахоме я спал довольно неплохо, если учесть все обстоятельства. Скорее всего, от полного изнеможения, а не оттого, что спать было удобно.
Я проснулся около 4:30 утра — в Моргантауне я все предыдущие шесть месяцев просыпался примерно в это время. Но там меня не запирали в камере: я мог приготовить себе чашку кофе, посмотреть утренние новости и несколько часов побыть в одиночестве до восхода солнца.
В Оклахоме же я тихо лежал на верхней койке, наполовину на голом металле. Мне ужасно хотелось в туалет, но я не хотел будить сокамерника по прозвищу Тень шумом смыва. Это была совсем другая тюремная жизнь, совсем другой способ отбывать срок — и к этому я, откровенно говоря, был совершенно не готов.
Свободу разработчикам, осуждённым за создание инструментов приватности! Подпишите петицию прямо сейчас! #PardonSamourai
Если у вас есть время прочитать эту статью, значит, у вас есть время подписать петицию за освобождение разработчиков Samourai Wallet — Кеонна Родригеса и Уильяма Хилла. Каждая подпись имеет значение.
Всё, что вам нужно для подписания петиции, — минута времени и рабочий email. Можно не указывать ваши настоящие персональные данные — это не противоречит правилам change.org. Обратите внимание, что пожертвования на change.org предназначены только для этого ресурса, а не для разработчиков Samourai Wallet.
Пожертвовать разработчикам и их семьям в биткоинах можно по ссылке. Адреса для пожертвований в альткоинах доступны здесь.
Узнайте больше о деле Samourai Wallet — #FreeSamourai.
Ресурсы в поддержку Билла и Кеонна:
Я ещё полтора часа лежал, погружённый в свои мысли, пока не залязгали замки и не начали открываться тяжёлые металлические двери. Нас выпускали из камер. Наша камера находилась на верхнем этаже, в дальнем углу рядом с душевыми, поэтому охранник открыл её одной из последних. Я слез с койки, справил нужду, ополоснул лицо водой и вышел на балкон, откуда был виден нижний этаж тюремного блока.
Внизу длинная очередь хмурых мужиков змеилась по помещению необычной формы — через середину и вдоль стен. До этого я гадал, как здесь кормят. Неужели нас три раза в день будут строем водить в какую-нибудь столовую?
Теперь ответ был ясен. В блок вкатывали большую тележку, доверху заполненную пластиковыми подносами с едой, и все сто с лишним мужиков в невзрачной коричневой одежде не по размеру один за другим понуро двигались вперёд. Механическим голосом называли наши фамилии и номера: «Родригес, 11404-511». В протянутые руки бесцеремонно совали унылый коричневый поднос. «Наслаждайся своей картошкой, товарищ».
Всё это очень напоминало Советский Союз. По краям очереди вовсю работали торговцы дьюсом — уж кто-кто, а они в стороне не оставались. Они заключали сделки с наркоманами, которых ломало без утренней дозы. «Дьюс за поднос!» — украдкой предлагали они, пока ты продвигался в очереди за едой.
Поневоле удивляешься, как мало они ценят свой товар: готовы отдать его за порцию несвежих хлопьев и подозрительно коричневый банан. Стаканов нам не выдавали, питьевых фонтанчиков тоже не было. Я пил тёплую воду из-под крана, зачерпывая её сложенными лодочкой ладонями. Настоящие джунгли.
С подносом в руках я стал искать, где бы сесть и поесть. Большинство здешних заключённых либо прибыли из федеральных тюрем строгого режима, либо направлялись туда. Поэтому здесь строго соблюдали разделение на так называемые «кары». На тюремном жаргоне «кар» — это группа заключённых, которые держатся вместе, обычно по расовому признаку, а иногда — по тому, откуда они родом.
Поскольку тюрьма в Оклахоме была транзитной, в «карах» состояли недолго. Но само разделение существовало и здесь. Вернёмся к моему завтраку. Вдоль стен треугольного помещения я заметил несколько обеденных столов. За каждым сидели заключённые одной расы: за одним — чернокожие, за другим — латиноамериканцы, за третьим — белые, за четвёртым — индейцы.
Не желая ввязываться в тюремную политику, я с радостью унёс поднос наверх, в свою камеру, где мог спокойно поесть. Тень тем временем был в центре внимания за столом индейцев. Позже я узнал, что Тень — так называемый «вождь», то есть лидер индейского кара. Поэтому большую часть времени он проводил вне камеры, занимаясь тюремной политикой. Позавтракав, я отправился искать телефон, чтобы позвонить жене Лорен.
Около 6:30 утра — точнее сказать было невозможно: часов здесь не было вообще — я встал в стремительно растущую очередь к четырём телефонам. Почти сразу словно из ниоткуда появился растрёпанный наркоман в ярко-оранжевых кроксах и спросил, ни к кому конкретно не обращаясь: «Кто последний?»
Приняв этот странный вопрос за бессвязный бред наркомана, я поступил как любой настоящий американец, хоть немного знакомый с городской жизнью: уставился прямо перед собой с каменным лицом и проигнорировал его.
«Эй!» — рявкнул он, теперь глядя прямо на меня. «Кто последний?» — снова потребовал он. «Наверное, я», — ответил я, оглянувшись на пустое место за собой, словно говоря: «Ну очевидно же, идиот». Удовлетворившись моим ответом, он продолжил: «Ладно! Я за ТОБОЙ!» — и ткнул кривым пальцем в мою сторону, чтобы уж точно не осталось сомнений, к кому он обращается. Он явно был обо мне невысокого мнения.
Я недоумевал, зачем он сообщил мне, что занял за мной. Неужели я должен следить за тем, кто за кем стоит в очереди? Пока я размышлял над этим, подошёл другой мужик и повторил телефонный ритуал, ни к кому конкретно не обращаясь: «Кто последний?»
На этот раз я был готов. Я обернулся, чтобы указать на мистера Оранжевые Кроксы, но его и след простыл. Куда, чёрт возьми, запропастился этот проклятый тип? Обведя взглядом большое помещение, я наконец нашёл те самые оранжевые кроксы — ну, по крайней мере, думаю, что те самые: все оранжевые кроксы на одно лицо. Я указал на мужика, который стоял в углу, сгорбившись и раскачиваясь, словно увядший цветок на лёгком ветерке. «Он последний», — сказал я подошедшему зеку. «А, отлично, я за ним», — тут же ответил тот и пошёл дальше.
Понятия не имею, как я стал распорядителем очереди к телефонам. Судя по всему, никому из этих людей даже в голову не приходило, что можно просто встать в очередь и терпеливо ждать. После долгого ожидания наконец настал и мой черёд.
Я тут же выбросил из головы, кто за кем стоит в очереди. С некоторым злорадством предвкушая полный хаос, который, скорее всего, за этим последует, я пошёл наконец звонить.
Телефонный разговор обернулся катастрофой. Прождав то ли два часа, то ли два столетия — трудно было сказать наверняка, — я обнаружил, что трубка почти не работает. Лорен едва слышала меня, а я с трудом разбирал её слова. В основном это было что-то вроде: «А?.. Я тебя не слышу… Что ты сказал?» Но по крайней мере она знала, что я добрался до Оклахомы целым и невредимым — физически, во всяком случае.
Как и за обеденными столами, в трёх комнатах с телевизорами заключённые сидели отдельно по расовому признаку. У белых обычно показывали FOX News или SportsCenter, у чернокожих — шоу Ridiculousness на MTV или какой-нибудь канал с клипами в стиле хип-хоп. Латиноамериканцы делили комнату с индейцами: там показывали Telemundo или Univision.
С латиноамериканцами я не чувствовал бы себя своим — несмотря на фамилию. А для белых я был недостаточно белым — из-за неё же. Да и ввязываться в неизбежные конфликты в тюремных комнатах с телевизорами мне совсем не хотелось. Важнее всего было найти, чем занять время. Так я и набрёл на скрипучую пыльную тележку, одиноко стоявшую в углу и забитую дешёвым чтивом — изрядно потрёпанными книгами, знавшими лучшие времена.
Подавляющее большинство книг на этой тележке составляли вестерны и любовные романы — нередко и то и другое одновременно. Ни тот ни другой жанр меня особо не привлекал, но, как говорится, выбирать не приходится. Придётся читать, что есть.
Я быстро понял, что страницы книг идеально подходят для пропитки ядовитыми химикатами, из которых делают дьюс. Многие страницы отсутствовали или были безнадёжно изорваны. С тех пор, заглядывая в самую жалкую библиотеку на свете, я тщательно проверял, все ли страницы в выбранных книгах на месте. Было бы неловко так и не узнать, удалось ли Сантане соблазнить пышнотелую красотку Брук.
В 10:00 нам велели вернуться в камеры, и дежурный обходил их одну за другой, вручную запирая каждую. В 11:00 тот же охранник снова обходил камеры и отпирал их, чтобы мы могли встать в очередь за обедом.
После обеда нам разрешали оставаться вне камер и проводить время как угодно. Одни играли в карты, другие смотрели телевизор, третьи без конца ходили по коридорам туда-сюда.
Я решил попробовать позвонить ещё раз, но после двух часов ожидания снова услышал лишь треск и шипение в трубке да возгласы: «А? Что ты сказал?» Тут нужно пояснить, за кем я стоял. Наркоманы звонили домой и донимали близких просьбами перевести через Cash App пять долларов барыге, с которым только что познакомились. Затем этот же барыга звонил своим людям, чтобы подтвердить получение тех самых пяти долларов. После этого я решил, что с телефонами здесь всё безнадёжно.
Около 15:00 нам снова велели вернуться в камеры, и охранник опять запирал каждую по отдельности. Теперь мы ждали пересчёта в 16:00, во время которого все должны были стоять. Если охранники справлялись с первого раза — а это, судя по числу повторных пересчётов, было довольно смелым предположением, — около 16:45 нас снова выпускали на ужин. Хотя чему удивляться: нас было сто человек, а у двух охранников на двоих — всего двадцать пальцев.
В 21:00 нам в последний раз за день велели вернуться в камеры и запирали каждую по отдельности. В 22:00 нас снова пересчитывали, после чего можно было попытаться уснуть под ярким светом люминесцентной лампы. А на следующий день всё повторялось. Единственным разнообразием в этой рутине был подъём в три часа ночи, когда охранник кричал, что через час надо быть готовым к отправке. Все мы надеялись на такой подъём — всем не терпелось поскорее убраться из Оклахомы.
Почти две недели я каждое утро просыпался в 5:00, раздавленный мыслью, что проведу в Оклахома-Сити ещё как минимум один день.
За 13 дней в транзитной тюрьме Оклахома-Сити у меня сложился свой распорядок, хотя лёгким его не назовёшь. Я пропускал завтрак, чтобы занять место получше в очереди к самому ужасному телефону в мире, а потом кричал в трубку жене с робкой надеждой, что она меня услышит или хотя бы будет знать, что я всё ещё в Оклахоме и всё ещё жив.
Затем я рыскал по коридорам и обшаривал камеры тех счастливчиков, которых увезли ранним утром. Во время этих утренних вылазок мне удавалось раздобыть книги получше, которые прежние обитатели камер ревностно берегли для себя.
Вернувшись со своей добычей в камеру, я забирался на койку и читал до конца дня. Во время одной из таких вылазок мне удалось заменить половину матраса на целый. С радостью сообщаю: прежняя половина вскоре превратилась в четверть матраса, а набивка пошла на подушку.
Если не считать утренних вылазок, походов за подносами с обедом и ужином, а также ежедневного душа, я проводил весь день за чтением. Читал всё, что попадалось под руку, легко осиливая от двух до четырёх книг в день. В конце концов и Тень разбудили в три часа ночи с приятной новостью: ему предстояло уехать.
Мне было жаль с ним расставаться: Тень был отличным сокамерником — почти не разговаривал и большую часть времени проводил вне камеры, выполняя свои политические обязанности вождя индейцев.
В Оклахоме не разрешали жить в камере одному, поэтому вскоре после отъезда Тени у меня появился новый сокамерник. Сэндмен, как и Тень, был индейцем, но если Тень был вождём, то Сэндмен занимал самое последнее место в тюремной иерархии — у самого подножия тотемного столба.
Сэндмен был очень разговорчивым и дружелюбным, но при этом крайне нервным. Ему и впрямь пришлось несладко: волосы начали выпадать, оставляя по всей голове большие круглые проплешины, словно пятна у леопарда. А его подбитый, распухший и плохо заживавший левый глаз подсказывал мне, что для бедняги Сэндмена Оклахома-Сити, вероятно, стала очень желанной сменой обстановки.
За несколько дней я многое узнал о Сэндмене. Его арестовали за домашнее насилие и приговорили к чуть более чем четырём годам в федеральной тюрьме строгого режима. Поскольку он и его семья жили в индейской резервации в Нью-Мексико, даже дела о мелких преступлениях подпадали под федеральную юрисдикцию.
По его словам, он пытался разнять жену и взрослую дочь во время ожесточённой драки. Через несколько дней дочь, по-видимому, заявила о случившемся, и на его арест выдали ордер.
Он пустился в бега и несколько дней успешно скрывался от властей, чем лишь усугубил своё положение. В конце концов его поймали. Он признал вину, и его отправили в особенно опасную тюрьму Биг-Сэнди (USP Big Sandy). Прибыв туда, он первым делом разыскал вождя индейского кара.
Сначала вождь должен был проверить его «документы» — это обычный первый шаг при вступлении в кар. Нужно предъявить копию доклада, подготовленного для суда перед назначением наказания, и имеющиеся стенограммы судебных заседаний. Так выясняют, не стучал ли ты по своему делу, не являешься ли растлителем малолетних или другим сексуальным преступником и нет ли ещё каких-то сомнительных обстоятельств, из-за которых тебя не примут в кар. Судя по всему, обвинения в домашнем насилии вождю не понравились.
Сэндмену пришлось объясниться перед вождём и рассказать всю историю целиком. Вождь принял его версию, но по-прежнему относился к нему настороженно. Он разрешил Сэндмену вступить в кар, но сказал, что своё место в группе придётся заслужить работой.
Эта работа — Сэндмен называл её «рабочими поручениями» — заключалась в том, чтобы быть силовиком кара. Ему указывали, кого избить или пырнуть ножом, и он должен был выполнить поручение без промедления. Я слушал всё это с таким видом, будто речь шла о самых обычных вещах, а про себя думал: неудивительно, что у бедняги выпадают волосы. Нервы у него были совсем расшатаны.
Я спросил, откуда у него синяк под глазом. Он объяснил, что пристрастился к дьюсу, пытаясь заглушить воспоминания о «рабочих поручениях», которые постоянно прокручивались у него в голове. Когда вождь узнал о наркотиках, его терпение лопнуло: он выгнал Сэндмена из кара и послал нескольких громил, чтобы те как следует дали ему понять, что возвращаться не стоит.
Сэндмена переводили в другую тюрьму ради его же безопасности, и он надеялся, что на новом месте у него всё сложится лучше. Он твёрдо заявил мне, что навсегда завязывает с дьюсом, поскольку от него были одни неприятности.
Всё оставшееся время в Оклахоме Сэндмен менял свои подносы с едой на квадратики бумаги с дьюсом и в полном одурении шатался туда-сюда — из камеры и обратно. В редкие минуты просветления он обещал, что на этот раз уж точно завяжет навсегда. Вскоре Сэндмена вызвали на отправку из Оклахомы.
До конца срока ему оставалось всего восемь месяцев, и я посоветовал ему сразу по прибытии в новую тюрьму попросить защиты у администрации. Сообщаешь сотрудникам тюрьмы, что боишься находиться среди остальных заключённых, и тебя помещают в одиночную камеру. Разумеется, это крайняя мера, но я объяснил Сэндмену свои доводы.
Поскольку его «документы» вызывали вопросы, следующий вождь, скорее всего, тоже потребовал бы выполнять «рабочие поручения». Выполняя одно из них, он вполне мог случайно кого-нибудь убить. Тогда вместо четырёхлетнего срока за домашнее насилие, до конца которого оставалось всего восемь месяцев, он получил бы больше двадцати лет за убийство. Когда до освобождения рукой подать, такой риск не оправдан. Кроме того, изоляция помогла бы ему действительно завязать с дьюсом — на этот раз окончательно. Я до сих пор часто думаю, как там Сэндмен.
К сожалению, подобные истории в федеральных тюрьмах США — отнюдь не редкость.
22 июня в 3 часа ночи, спустя 13 дней после прибытия в Оклахома-Сити, охранник крикнул через окошко для подносов в двери моей камеры, чтобы к 5 утра я был готов к отправке. Наконец-то я выберусь из этого транзитного ада.
«К вечеру я уже буду в новом лагере», — подумал я. Я свернул постельные принадлежности, умылся, сходил в туалет и стал терпеливо ждать, когда охранник вернётся и отопрёт дверь. Отъезд из Оклахомы ничем не отличается от прибытия — всё то же самое, только в обратном порядке. Тот же бардак, то же равнодушие, тот же обыск с раздеванием, сканирование тела, выдача одежды и четыре часа ожидания в камере временного содержания.
Но одно отличие всё же было — такого я прежде не видел. Судя по реакции даже самых опытных зеков вокруг меня, они тоже с таким не сталкивались. В самом начале ожидания — буквально в первые полчаса — с одной из немногих скамеек вдоль стен камеры временного содержания поднялся невысокий полный мужчина с лысой головой, густой седой бородкой и оливковой кожей.
Раньше я уже замечал этого мужика. Он сидел в том же блоке, что и я, но постоянно бормотал что-то себе под нос и очень громко хихикал, поэтому я благоразумно держался от него подальше. Так вот, мужик поднялся, что-то пробормотал себе под нос, громко хихикнул и, переваливаясь с боку на бок, направился к единственному унитазу, совмещённому с раковиной и питьевым фонтанчиком. Создатель этой камеры временного содержания преследовал одну-единственную цель — запихнуть внутрь как можно больше людей.
Ни о комфорте, ни об уединении никто не думал. Когда кому-то нужно было помочиться, он старался не привлекать внимания: становился спиной к толпе татуированных физиономий и делал своё дело как можно быстрее. Наш полный приятель, бормоча и хихикая, добрался до унитаза, стянул штаны на резинке так, что они собрались гармошкой вокруг лодыжек, следом быстро спустил истёртые коричневые боксеры и повернулся лицом к остальным — членом вперёд.
С кривой усмешкой он уселся прямо на чашу унитаза. В помещении, полном закоренелых преступников, повисла тишина. Всем понадобилось несколько мгновений, чтобы осмыслить увиденное.
Подозреваю, что даже производитель этого унитаза из нержавеющей стали, окажись он с нами, был бы совершенно ошарашен тем, что кто-то вообще додумался в него срать. Особенно если учесть, что широкую чашу так никто и не удосужился оснастить сиденьем.
Тишину наконец нарушил звук, с которым кусок дерьма шлёпнулся в воду. Затем стоявший рядом со мной зек, глядя на происходящее с открытым ртом, выдал комментарий с места событий: «Этот нигга срёт!»
Наш мерзкий приятель, похоже, вовсе не замечал ни взглядов, ни комментариев. Он смотрел прямо перед собой с серьёзным, сосредоточенным лицом, сложив руки на широко разведённых ногах. Зек с татуировкой «Арийской нации» на лице, который, судя по всему, повидал в жизни немало, повернулся ко мне и сказал: «Ну, теперь я видел всё…» Я не был уверен, имел ли он это в виду буквально или фигурально, но всё равно согласно кивнул.
Не буду утомлять вас подробностями надевания кандалов или перелёта на тюремном самолёте. В основном всё было так же, как я описывал в первой части: шумно и неудобно. Самолёт ещё с конца холодной войны, а неизменно бодрый пилот объявляет о снижении над Гаррисбергом, штат Пенсильвания, где солнечно и 28 °C.
Конечно, меня немного раздражало, что ради переезда в соседний штат пришлось совершить два перелёта через всю страну и провести две недели в Оклахоме. Но по крайней мере эта эпопея подходила к концу. По крайней мере к вечеру я уже должен был обустроиться в новом лагере. Как же я ошибался.
Мы несколько часов сидели в самолёте на лётном поле, пока на борт один за другим поднимались разные охранники и выкрикивали по несколько фамилий за раз. Самолёт постепенно пустел: вызванные неловко поднимались с мест, шаркали по проходу и медленно спускались по трапу в ожидавший их автобус.
Когда оставалось вызвать ещё сорок человек, охранник в передней части самолёта крикнул, чтобы остальные следовали за ним к последнему автобусу. Поднимаясь в автобус, я заметил, что настроение у всех было мрачнее обычного. Подслушивая разговоры попутчиков, я выяснил несколько важных вещей. Во-первых, этот автобус направляется в Льюисберг. Во-вторых, Льюисберг — пересыльный пункт. Я впервые услышал этот термин, и связанные с ним перспективы мне совсем не понравились. И в-третьих, в Льюисберге паршиво.
После всех этих ужасных новостей я нарушил собственный обет молчания и начал задавать вопросы. Выяснилось, что название «пересыльный пункт» говорит само за себя: ещё одна остановка на этапе, ещё одно ожидание неизвестно какой продолжительности.
Мне также сообщили, что, в отличие от Оклахомы, там нет телевизоров, а в камере придётся сидеть взаперти 23 часа в сутки. Зато, как мне сказали, кормят там очень хорошо. Вытягивая шею в поисках новых сведений, я заметил в самом конце автобуса того самого мужика, который справлял нужду у всех на глазах. Он что-то бормотал себе под нос, слишком громко хихикал и выглядел совершенно невинным и безмятежным, не замечая мрачной атмосферы вокруг.
Он повернулся к соседу и громко сказал: «Пропусти меня… Мне надо в туалет… ха-ха-ха». Не могу утверждать наверняка, но почти уверен, что он снова посрал в этом автобусе.
Через несколько часов пути мы проехали через парадные ворота федеральной тюрьмы строгого режима в Льюисберге. Большая вывеска с надписью «Большой дом» зловеще приветствовала нас. На территории тюрьмы, расположенной среди пологих холмов Пенсильвании, мы проехали мимо нескольких жилых домов.
Я гадал (и до сих пор гадаю), кто живёт в этих живописных домах начала XX века. Пока я размышлял о том, каково это — жить не просто рядом с тюрьмой, а прямо на её территории, автобус подъехал ко второму КПП, защищённому высокой кирпичной стеной и двойным ограждением с колюче-режущей проволокой. Проезжая через ворота, я подумал, что впервые оказался за такой оградой.
Мы по одному выходили из автобуса. С нас снимали кандалы и направляли к подземному входу в тюрьму, чтобы начать уже знакомую процедуру оформления. В Оклахоме сотрудники были настолько некомпетентны и нерасторопны, что казалось, будто они впервые в жизни принимают заключённых. В Льюисберге всё было ровно наоборот. В Оклахоме оформление занимало от пяти до семи часов, а здесь — всего два. Бестолковщину сменила холодная деловитость.
Очень приятное отличие обнаружилось сразу: нас почти мгновенно разделили по уровням безопасности и распределили по отдельным камерам временного содержания. Теперь я находился не среди убийц, отбывавших по два пожизненных срока, а среди заключённых минимальной и низкой категорий безопасности. Перемена была более чем желанной. После недолгого ожидания нам велели идти за охранником в назначенный нам блок.
Я снова заметил приветственную вывеску — на этот раз в виде настенной росписи в подземном коридоре. Она приветствовала меня в федеральной тюрьме Льюисберга — «Большом доме», основанном где-то в 1920-х. Похоже, эти ребята всерьёз относились к своему бренду. Мы поднялись за конвоиром по тесной лестнице и оказались в огромной и, надо признать, очень красивой кирпичной галерее.
Архитектура и отделка были великолепны, хотя здание явно обветшало из-за отсутствия ухода и ремонта. Казалось, это какое-то забытое крыло Хогвартса, куда отправляли всех слизеринцев с татуировками Чёрной метки на лицах за непростительные заклятия.
Когда мы выстроились друг за другом по одной стороне широкого коридора, по рации сообщили: один из охранников пострадал, нужна помощь. Почти сразу по богато украшенному коридору пронеслись несколько охранников в полном снаряжении для подавления беспорядков, с автоматическими винтовками в руках. Нас поспешно загнали в небольшой тамбур, ведущий в наш тюремный блок, и приказали «укрыться». Хогвартс с винтовками.
Охранник невозмутимо вошёл вслед за нами в тамбур и стал по очереди распределять заключённых по камерам. Когда мне назначили камеру, я толкнул тяжёлые двустворчатые двери, ведущие из тамбура в тюремный блок, и вошёл. В нос тут же ударил запах пота и дешёвого дезинфицирующего средства. Если коридор был просторным, богато украшенным и красивым, то сам блок оказался крайне обветшалым и тесным до удушья.
Сразу за тамбуром начинался узкий коридор. Слева висело несколько телефонов, справа находилось тёмное помещение, которое, как я позже выяснил, служило душевой. Дальше коридор упирался в другой узкий коридор, образуя букву «Т». Справа от места их соединения находились раковина и питьевой фонтанчик, а слева стояла тележка с книгами — ещё более жалкая, чем та, что была в Оклахоме.
Коридоры были забиты измождёнными, потрёпанными заключёнными. Жалкое зрелище. Вскоре я понял, что возможность выйти из камер в такое позднее время — настоящая радость. Поэтому, пользуясь шансом хоть немного сменить обстановку, заключённые заполняли всё доступное им общее пространство — узкие коридоры немногим шире метра.
В дальнем конце коридора я протиснулся мимо четверых парней. Они играли в карты, используя передвижную тележку вместо стола. Повернув налево, я пошёл по ещё одному узкому коридору, вдоль которого тянулись крошечные камеры — не больше полутора метров в ширину и чуть больше двух в длину.
Боковые и задние стены камер — старые бетонные блоки, покрытые, наверное, двадцатью слоями серой краски. Спереди — старомодная железная решётка с такой же решётчатой дверью. Условия были просто ужасные. Такое место скорее ожидаешь увидеть в музее или на какой-нибудь исторической экскурсии. Идёшь с семьёй и, не веря своим глазам, шепчешь: «Можете представить, что когда-то людей держали в таких условиях?»
Так держали — и до сих пор держат. Льюисберг — настоящая дыра, и это ещё мягко сказано. Отыскав свою камеру, я прошёл через железную решётчатую дверь и словно перенёсся в прошлый век. Внутри было грязно и тесно. Мышь, явно встревоженная наплывом новоприбывших, выскочила из-под койки, проскочила сквозь прутья решётки и юркнула в щель в стене.
Однако больше всего меня беспокоили не антисанитария, не изнуряющая летняя жара и даже не гремучая смесь отвратительных запахов. Больше всего меня беспокоил мой сокамерник, уже вовсю обживавшийся на новом месте. Он стоял с озадаченно-весёлым выражением лица, хихикал и что-то бормотал себе под нос. Затем он повернулся ко мне и чересчур громко воскликнул: «Просто потрясающе! Ха-ха-ха! О-о-о, ничего себе! Ха-ха-ха!»
В тот поздний июньский вечер я оказался заперт в крошечной древней камере вместе с Джуниором — человеком, которого нисколько не смущало справлять нужду на глазах у всех. Более того, казалось, он получал от этого удовольствие. И это ещё не всё. А ведь одни только его туалетные привычки уже доставляли немало хлопот — поверьте мне.
Во-первых, мне пришлось умолять его хотя бы предупреждать меня перед тем, как справлять нужду: моя голова находилась совсем рядом с унитазом. Во-вторых, пришлось уговорить его повесить простыню, чтобы обеспечить ему хоть какое-то уединение, а мне — передышку от зрелища того, как Джуниор срал по сорок раз на дню.
Его словесный понос тоже был невыносим. Он не умел заткнуться и совершенно не понимал намёков на то, что меня нисколько не интересует поток пустой болтовни, который он обрушивал на меня всё время, пока я не спал. Впрочем, не думаю, что для него это вообще имело значение. Он нёс всё, что взбредало в его тупую башку, был я рядом или нет.
К тому же он очень плохо слышал, поэтому либо бормотал что-то совершенно неразборчивое, либо говорил так громко, что весь блок поневоле слушал его бессмысленную болтовню. Я провёл 18 изнурительных дней в «Большом доме», по 23 часа в сутки сидя за старыми железными решётками крошечной камеры.
За тот час, который нам разрешалось проводить вне камеры, можно было сделать один телефонный звонок, принять душ, постирать одежду или просто походить по тесным коридорам, чтобы размять ноги. Для стирки нужно было взять грязные вещи с собой в душ и намылить их средством из маленького пакетика, которое служило одновременно шампунем, гелем для душа и гелем для бритья. Потом одежду развешивали сушиться на открытых металлических трубах в одном из коридоров.
Я позвонил Лорен и с радостью отметил, что телефоны здесь работали гораздо лучше, чем в Оклахоме. К тому времени я уже стал экспертом в ритуале «Я за тобой!» — достаточно было убедительно кивнуть в ответ и тут же забыть, кто это сказал.
То немногое время, что оставалось после душа, стирки и телефонного звонка, я снова тратил на поиски уцелевших книг. Если не считать часа вне камеры и сна, я всё время читал. Каждый вечер я молился о здоровье своей семьи, особенно тёщи, которая боролась с раком, и бабушки, которая боролась со старостью — ей было почти 89 лет.
Я молился об их здоровье и о том, чтобы поскорее снова быть с ними. Однажды утром я, как обычно, позвонил жене. Точную дату не помню: уже много недель у меня не было ни календаря, ни часов. Ей пришлось сообщить мне тяжёлую новость: моя бабушка скончалась ранним утром того же дня.
Надеюсь, читателю этого письма ещё не доводилось переживать утрату близкого человека. Конечно, смерть — жестокая неизбежность, но всё же лучше горевать в окружении родных и друзей, чувствуя их поддержку.
Совсем другое дело — переживать горе под резким светом люминесцентных ламп, в железной клетке, рядом с человеком, который совершенно не чувствует обстановку и не понимает, что сейчас, пожалуй, не время громко объяснять, как натирать пол воском и наносить защитное покрытие, чтобы добиться популярного эффекта «мокрого пола». Такое я нескоро забуду.
Моя бабушка была девочкой во время немецких бомбардировок Лондона в годы Второй мировой войны. Она была воплощением британской стойкости и сдержанности. День-два я тихо плакал, а потом, вспоминая её пример, взял себя в руки и продолжил жить.
Дни тянулись медленно. Пока страна праздновала День независимости 4 июля, я лежал на верхней койке в своей железной клетке, размышляя об абсурдности нашей системы правосудия и хрупкости свободы в нашей стране.
Разумеется, я зол на государство и на Фемиду, которая, выкручивая мне руки, шантажом вынудила меня признать вину. Но это история для другого раза.
Эта история наконец закончилась 9 июля: ранний подъём, знакомая процедура оформления перед отправкой и четырёхчасовая поездка на автобусе в федеральную тюрьму Мак-Кин на севере Пенсильвании. Спустя 29 дней я наконец добрался до места — всего в четырёх часах езды от отправной точки.